Путевка в спортроту

И со вторым российским гроссмейстером также познакомил меня Оксман. Произошло это в аэропорту Внуково, откуда мы вылетали на чемпионат России 1978 года среди мужчин в Магнитогорск. У стойки регистрации смирно стоял интеллигентный мужчина средних лет, это и был Абациев. Николай Васильевич пожаловался, что пытался улететь уже вторые сутки, но по разным причинам это у него не получалось. Не улетел он и с нами. Это случилось лишь ко второму туру чемпионата, что не помешало гроссмейстеру привычно войти в тройку призеров.

В Магнитогорске Абациев, старший тренер по шашкам всех Вооруженных сил СССР, весьма кстати для меня оказался простым и контактным человеком. Дело в том, что неотвратимо надвигался призыв в ряды советских воинов, и тут по воле Абациева я мог попасть в спортроту. Поэтому на турнире я усердно выполнял роль гонца, тем более что щедрый гроссмейстер мне еще и наливал. К концу соревнований Николай Васильевич обнадежил меня, что служба в спортроте мне обеспечена! Благо я облегчил ему призыв, выполнив норму мастера спорта СССР!

Магнитогорск стал для меня счастливым городом. Хотя еще за несколько дней до финала моя поездка туда была на грани срыва. Сначала меня почему-то пытались не отпустить с завода транспортного машиностроения, на котором я проходил производственную практику. Правда, к этому я и сам приложил руку – мы с другом Буциором случайно заночевали в местном отделении милиции, и если бы не мать-Буциориха, «отмазавшая» нас, сидеть бы мне 15 суток вместо чемпионата. Но на работу я опоздал, и, хоть не сталинские времена стояли на дворе, вопрос опять пришлось решать Имасу, имевшему и тут надежные связи.

В Магнитогорске я стартовал 2 из 2х - на меня «полезли», но далее Оксман за мной не уследил. Во время свидания в парке с умной на вид продавщицей книг, которую мой тульский тренер почему-то обозвал за высокую прическу «гололобой», мы уединились. Да, времена были тогда другие, пуританские. А на Урале и подавно, здесь мои столичные повадки явно резали глаз. Вновь я привлек внимание милиции, теперь уже местной. Опять замаячили исправительные работы, но я собрал в кулак все красноречие ( и наличные) и не дал себя увести.

«Гололобую» как несчастливую пришлось поменять на одобренную Оксманом студент-ку Гульнару, и турнир счастливо покатился к финишу. Благо, кроме Юры Королева, тоже игравшего в турнире, но уже служившего «срочную», я обрел еще одного друга - челябинца Игоря Колодяжного.

Он был постарше меня лет на 5, имел дорогие джинсы, неотразимое обаяние и приличный «боковой справа». Мы так сошлись, что носили его джинсы через день, а когда мне не хватило до мастерской нормы самую малость, он великодушно мне помог. Таком образом я выиграл заочное соревнование с моим земляком Геной Охотницким и стал первым в Калуге мастером в русские шашки.

В свое оправдание могу лишь сказать, что норма мастера тогда была настолько высокой планкой, что самому Королеву она покорилась лишь еще через год, а играл он уже ого-го – в Магнитогорске обыграл-таки самого Абациева! Так что я стал попутно еще и призером чемпионата России, безо всяких угрызений совести подвинув из «тройки» Пашу Миловидова, а вскоре прикрепил к пиджаку настоящий номерной мастерский значок.

До призыва в армию я играл мало. Разок выиграл средний российский турнир по линии ДСО « Труд» в Орске – тянуло на Урал, к Гульнаре. Встретиться в этот раз не удалось, но я весь турнир оставался ей верен с шашистом из Барнаула Александром Наумовым. Тот приучил меня выпивать ежедневно бутылку водки за его счет, но за это заставлял коротать вечера за легкими партиями.

Но подошло время призыва, и вот я в составе двадцати ведущих калужских спортсменов попадаю на пересыльный пункт в Москве, откуда я еду в Лефортовскую (не пугайтесь) спортроту СКА МВО, а остальные ребята – в Таманскую дивизию. Из них в дальнейшем из объятий матери – армии удалось вырваться и выступать только одному - велосипедисту Петрову, что, судя по нашим фамилиям, было весьма символично. Через неделю моего призыва меня постригли наголо.

- Почему не сразу? – спросите вы.

Я был искренне уверен, что меня сразу же отправят на стартующий на днях чемпионат СА в Евпаторию, чем невольно ввел в заблуждение сержантов спортроты. Но с каждым днем моя вера таяла, и это не ускользнуло от наблюдательных со скуки начальников. Так вот, меня не только обрили, но и еще через пару дней отправили на прикомандирование в г. Клинцы Брянской области.

Мне было обидно, а обритой впервые голове еще и холодно от еженощных контактов с подушкой.

Кроме меня, в Клинцы стартовало еще трое спортсменов. У всех почему-то еще оставались деньги, и в пути мы крепко познакомились. При ближайшем знакомстве оказалось, что боксер в весе мухи был всего лишь перво-разрядником, и шансов вернуться назад у него не было вовсе. Якобы борец Силич из города Чехова на самом деле был просто качком. Кстати, ему даже не было 18 лет. Оказалось, что родители спасали его в армии от какого-то серьезного наказания на гражданке. Силич и сам не помышлял о том, чтобы вернуться в спортроту. После присяги длинные руки родителей выдернули его из общей солдатской массы и водрузили руководить спортзалом.

Только я и стрелок-стендовик Вова Саутенков бредили возвращением в большой спорт. Вова был не просто красавчик и весельчак, но и действительно неплохой спортсмен. Он объяснил мне, чем стендовики отличаются от обычных стрелков. Это вынужденная сутуловатость и ямка на груди от длительного ожидания вылетающей тарелочки. К тому же он здорово шил брюки. На втором году службы я приобрел у него отличные вельветовые джинсы. В них я стал очень похож на Трубадура из популярного тогда мультфильма «Бременские музыканты», чем был страшно доволен.

В части с нас взяли подписку о неразглашении военной тайны. Кроме того, загрузили так, что с подъема и до отбоя присесть можно было только для приема пищи и для освобождения от оной. По сравнению со спортротой кормили еще хуже. Доминировала вареная рыба путассу и щи – хоть хрен полощи.

Через пару недель мы принимали присягу, и по традиции на это знаменательное событие приглашались родители. Прибыла и моя маманя, хоть путь был далек и накладен. Нам даже выдали увольнения на сутки для общения с родителями. Но общения как такового не получилось. После материнской кормежки я заснул в гостинице вплоть до окончания увольнения.

Не успели мы подружиться со стрелком Саутенковым, как сразу после присяги нас развели по разным взводам. Меня определили стать заправщиком ракет. Кстати, эта запись – заправщик - появилась по окончании службы в моем военном билете. Второе слово – ракет – не написали, видимо, опять же из конспирации. И после окончания службы меня пытались забрать на полгода на целину заправлять уборочную технику. Спасибо майору Гречичному, дяде моей первой невесты. Он был знаком с калужским военкомом и помог замять мое дело. И даже после того, как я позорно сбежал за несколько дней до свадьбы с его любимой племянницей, великодушно не стал использовать свое положение. А ведь при желании мог бы привлекать меня на военные сборы раз в год как минимум много лет подряд.

До того, как отправиться на полигон обучаться премудростям настоящей службы, мы томились в части. Особой нелюбви старослужащих я не испытывал. Кому-то я помогал править письма на родину, кого обучал тонкостям настольных игр, в общем, все было не так уж и плохо, пока не зашел проститься Саутенков. Я как раз окуривал сортир, поскольку иначе войти туда и приступить к ассенизации в силу тонкого обоняния не мог. Саутенкова вызвали в спортроту. Мы обнялись и разошлись – он – вон из казармы, а я в «горячую точку».

- Да, забыл про меня Абациев,- обреченно думал я.

На следующий день часть под покровом ночи (надо же было хранить тайну передви-жения войск) выехала к месту дислокации наших ракет. В пути мы не раз попадали в пробки. Их создавали несознательные старослужащие воины. То водитель оказывался не на шутку пьян, чтобы вести ЗИЛа, то кому-то надо было срочно до ветру. Колонна терпеливо ждала. Терять можно было нас, новобранцев – ведь толку с нас было никакого. А опытные бойцы были на учениях на вес золота.

Вскоре я в этом убедился. Когда я увидел, как они расправляются с ракетами, понял, что двух лет мне обучиться будет мало. К тому же нас, никчемных, для начала стали упражнять в кроссах. Форма одежды была что надо - кроме противогаза в комплект входили также резиновый комби-незон, резиновые перчатки и того же состава сапоги. Такие комплекты призваны были защищать нас от смертельных газов. Лишь через много лет я узнал, что по инструкции в такой защите находиться более 20 минут было нежелательно (начинаются необратимые процессы), а куда уж там бежать кросс. К тому же лето 1979 го удалось на славу. Помню, в конце кроссов ступать было трудновато – в сапогах противно хлюпал пот. А куда же еще прикажете ему стекать? К тому же во время бега я успел разглядеть пастухов, мирно пасущих скот невдалеке от устремленных якобы на Антанту ракет, ребятишек соседней деревни, неподалеку иг-рающих в войнушку. Вот вам и военная тайна! Да и ракеты оказались, как говорится, прошлого поколения.

И вдруг меня как-то вечером отправляют в часть, а там вручают проездные документы до Москвы! Ура!!! Ай да Николай Васильевич!  

За месяц в части я изменился для моих бывших знакомых до неузнаваемости – вскакивал при появлении сержантов, боялся курить на ходу, надо - не надо отдавал честь. Но, как говорится, условия диктуют поведение, и вскоре меня уже было не отличить от других расхлябанных бойцов-спортсменов.

Сама спортрота размещалась в одном бетонном колодце с ротой почетного караула. Не то, чтобы нас не любили – контактировали мы лишь в «чепке» (солдатской чайной). Солдаты РПК были на подбор, одного роста – 185 см. Тут мне вспоминается знаменитая фраза из фильма «Мимино», сказанная при виде Вахтанга Кикабидзе и Фрунзика Мкртчана японским туристом: - Как эти русские похожи друг на друга! Так вот, различить солдат РПК мне лично было также сложно, как и китайцев. С первого же дня службы машина по обезличиванию пацанов работала настолько безотказно, что через месяц – другой даже походка у всех становилась одинаковой. С 6 утра и до отбоя в любую погоду они были на плацу или в спортгородке. И если кто-либо пришел туда с прямыми от природы ногами, от двухгодичной шагистики колени неминуемо уходили в стороны. Увольнений в город ребятам также не полагалось. Курить – в отведенных местах. Про расслабления другого рода я уж и не говорю.

Наши бойцы, соответственно, отличались не только габаритами и ростом, но и форму имели всех мыслимых родов войск. Дело в том, что штат спортроты был ограничен только начальством, а весь личный состав спортсменов на бумаге служил в различных частях, в Москве находясь как бы в двухгодичной командировке. Поэтому, когда весь этот расхристанный, разнопогонный сброд выползал, как каша из ведра, на зарядку, командиры РПК отворачивались в стороны.

Великаны и карлики, худые и толстяки, зачастую никакого отношения к спорту не имевшие, а попадавшие в спортроту по блату, исправно ходили в ежедневные увольнения. Это называлась тренировками или подготовкой к соревнованиям. Москвичи получали дополнительные увольнения с пятницы до утра понедельника, видимо, чтобы не раздражать зрительный нерв начальства.

Большой удачей считалось получить длительную командировку. Через полгода я в этом весьма поднаторел, благо Абациев мог добыть для меня любой бланк. Был период, когда я не появлялся в роте месяцев восемь. Но, к сожалению, в одно из первых моих отсутствий в роте пропала вся моя шашечная библиотека, основной ценностью которой на тот момент была тетрадка с нашими с Королевым анализами. В тоже время ушел на дембель и единственный шашист, остававшийся в роте – Ирек Гимаев, с братом которого – Зуфаром – я был дружен. Но, конечно, я отношу пропажу литературы и отъезд Ирека к разряду случайных совпадений…