Армейские соревнования

На втором году службы я иногда использовал спортроту как небольшую передышку в бурной гражданской жизни. Первогодку про это даже подумать немыслимо, а опытный боец умело использует паузы на войне, отходя в обоз.
И я, прерывая порой течение командировки, надевал форму и возвращался в Лефортово. Читатель недоумевает – сначала прилагается столько усилий, чтобы вырваться из армии, а затем – добровольно – солдат туда сдается!

Объяснюсь. Как ни крути, армия предполагает режим. А режим есть здоровье или восстановление его, ослабленного бурными передрягами. Тем более, старослужащий воин имеет серьезные поблажки в быту.
Итак, подъем, зарядку и завтрак ветераны в спортроте игнорировали.
- Ничего себе, - скажете вы. Первое и второе еще понятны. Но завтрак?
А какой это завтрак, если вся рота в полном составе! Тесно в столовой, неуютно и голодно. То ли дело - обед и ужин…. Это священное действо я опишу поподробней.
Дело в том, что никто в здравом уме, уйдя в Москву на тренировку или ее инсценировку, возвращаться на обед и ужин через весь город не будет. Но столы-то накрываются из расчета полного воинского контингента!
В общем, каждому оставшемуся в расположении спортроты доставался целый стол, накрытый на десятерых. Время на поглощение пищи за отсутствием комсостава было неограничено, что тоже немаловажно, учитывая количество предлагаемой пищи.
Для начала срезаешь, бывало, зажаристую корочку с буханки белого хлеба вдоль по всей длине. Затем неспешно покрываешь ее десятью порциями масла, выполненными в форме таблеток, только весьма внушительных. Масло подавалось холодным, и нужно было время, чтобы оно дошло к чаепитию к нужной кондиции.
Чай тоже готовился заранее – сахар, что за отсутствием конкуренции занимал добрую половину кружки, растворяться сразу не желал.
Затем следовала дегустация первого блюда – скажу не тая, в подавляющем большинстве дальше дело не шло.
А вот второе в спортроте всегда было приготовлено добротно, будь то жареная рыба с картофелем или тушеный до каши горох со свининой. До сих пор имею слабость к этим блюдам, что уж скрывать.
Поэтому несколько дней санаторного отдыха позволяли сделать некий запас прочности, и гражданка была не так уж страшна. Ведь пару дней после такого отдыха на еду даже смотреть не хотелось…

.

Теперь понятно, почему в армейские годы я с трепетом ждал предстоящих соревнований. Ведь тут тебе и кров, и питание, да и сам процесс игры привлекал. Игра нравилась не только с эстетической стороны. Хотелось побеждать.
И, несмотря на еще весьма «сырую» игру, это удавалось. Я выиграл Всеармейский турнир в Москве с участием таких грандов в 100, как Дыбман и Лещинский. Конечно же, в 64, а не в 100, как мог бы подумать читатель. С тогдашнего чемпиона Европы даже скальп удалось снять, а вот Дыбман не дался. Мало того, его расчеты за доской, показанные после партии со мной, Абациев велел скрупулезно записать, как имеющие несомненную практическую ценность.
К сожалению, это был лишь приятный эпизод, да и то по большей части мне повезло. За годы армии в призах удавалось быть нечасто. Составы турниров были сильны, а я еще не настолько созрел, чтобы выдавать цельные турниры.
Общение за доской с моим новым тренером тоже не радовало.
Дело в том, что Абациев находился на значительно более высоком уровне понимания игры. Я сначала даже показывал ему мои «шлифы» - он терпеливо сидел напротив до конца. Хотя его клонило ко сну, вежливость не позволяла Николаю Васильевичу оборвать меня на полуслове - ведь практической пользы от моих разработок на уровне финалов СССР не было никакой. И скоро я замолк.
Наибольшую пользу я извлекал из совместной подготовки армейских шашечных брошюр. Абациев давал комментарии, обычно весьма немногословные. Я помалкивал, мотал на ус. Иногда вставлял реплики, иногда они проходили.
Главное – я получил возможность играть во всех турнирах, где только удавалось. Естественно, не расти я не мог, это было бы по меньшей мере странно. учитывая окружавших меня игроков.
Но бывали соревнования, польза от которых была равна нулю. Например, сразу после возвращения в спортроту я был вызван на мастерский турнир в Гомель. Сам турнир я что-то вовсе не помню. Но все тогдашние околошашечные ощущения почему-то врезались крепко.
Ехал в Гомель я на перекладных. Сначала заскочил в Калугу. Был август, я облачился в свой любимый (и единственный) светлый костюм и салатовую рубашку. Потом я добрался до Брянска. Поезд в Гомель отправлялся через восемь часов, и я заехал к моему знакомому, шахматисту Андрею Кисляковскому. С Андреем я познакомился в Калуге. Он туда наезжал к бабушке.
Мы вместе ухаживали за одной девушкой. Лена, так ее звали, была комсомолкой, отличницей, спортсменкой, да и, наконец, просто красавицей. Иногда она появлялась и за клетчатой доской. А женщина в данной среде – явление, от которого отмахнуться было нельзя. Надо ли говорить, что все шахматно-шашечные мужчины были не прочь приударить за ней.
Мне позволялось ее проводить, если в Калуге не было Кисляковского. Понятно, что я его недолюбливал. Но Андрей был постарше и поснисходительней. Поэтому иногда (до определенного Леной момента) мы даже гуляли втроем.
Лена в первые месяцы службы регулярно и тепло отвечала на мои лирические армейские письма. В тот момент я даже подумывал о женитьбе. Когда свобода юноши попадает в армейское заключение, мысли и чувства его становятся весьма сентиментальными.
Правда, вскоре Лена стала писать суше и реже – за этим явно проглядывалась измена. И однажды, получив отписку на очередной свой крик души, в ярости изорвал все ее письма. Видно, я по природе не способен на безответную любовь, что уж тут поделаешь.
Кисляковский принял меня тепло. Он знал, что нужно солдату, поскольку был совсем взрослым человеком и работал в органах. Пельмени, рюмка-другая водки – и я отключаюсь до самого отправления поезда.
И вот я в Гомеле. Каким-то непостижимым образом я обогнал Абациева. Устроился я неплохо, один в двухместном номере. И когда я смотрел из окна гостиницы на расцвеченный вечерний Гомель, ком свободы и счастья подкатывал и душил меня.
Не успел я как следует насладиться счастьем чудесного возвращения в свободную жизнь, в номере зазвонил телефон. Приятный женский голос посредством сигарет хотел со мной познакомиться. Как забилось мое свободное сердце солдата! Я пулей помчался на зов. Но тут меня ждало огорчение. Женщина не то чтобы была не в моем вкусе – какой может быть вкус у 19летнего солдата. Как тогда во мне сочеталось буйство гормонов с непомерной привередливостью, ума не приложу. В итоге, после мучительных колебаний, я позорно ретировался.
Тут прибыл Абациев, а вместе с ним Игорь Петрович Алексеев, ленинградский маэстро. В своих очках со вторыми темными накладными стеклами, постоянно приподнятыми вверх, он был похож на майского жука и поэтому выглядел очень солидно.
Но, стоило ему заговорить, как начинались проблемы. Выпив, Алексеев становился падок на женщин. Основная беда была в том, что женщины его интересовали и одинокие, и в сопровождении мужчин. Поскольку «выпивши» он был всегда, конфликты были бесконечны. Спасал лишь солидный вид маэстро и то, что он был в нашей компании.
Пока Абациев оттаскивал его от очередной жертвы, я успевал принести за него свои извинения ее спутнику.
Да и к людям «выпивши» на Руси испокон веку отношение особое. Если трезвому такое не сойдет с рук, то подшофе – извольте. Причем если дома могут устроить взбучку, то на людях – скорее пожалеют. Сейчас, когда мы стали путешествовать по миру наравне со всеми, хотелось бы предостеречь сограждан – в ряде стран присутствие алкоголя в крови является отягчающим, если что, моментом.
Четвертым приглашенным был киевлянин Марик Мокрович, фамилию которого тогда почему-то писали через «а». Свободное время мы проводили вместе. Абациев обычно сам определял закуску. Две недели подряд мы ужинали жареным мясом из ресторана и овощным салатом собственного приготовления. Однажды, стосковавшийся по остренькому, Макрович принес противотанковую мину, в которой при вскрытии оказалась балтийская килька. Принес на свою беду. Глумливый под действием алкоголя Абациев на второй килькин день окончательно замучил Марика, назойливо потчуя того маленькой вонючей рыбкой.
Бежать Макровичу было некуда. Помочь некому – Алексеев был ему не союзник, поскольку и килькой не брезговал, и Абациеву был другом.
- Ну, Марик, скушай еще одну, - издевался мой шеф.
Тут Марик пошел на хитрость.
- Ну, хорошо, Коля, давай всю банку.
Абациев услужливо выполнил просьбу, а Марик, воспользовавшись такой удачей, выбросил мину с килькой в окно!
Когда огорченный Абациев вышел из номера, я искренне поздравил Марика с освобождением. Измученный, он прилег вздремнуть, и не заметил, как примерно через полчаса в номер прокрался Абациев. В руках он снова держал противотанковую мину.
- Вставай, Марик, - прожурчал Николай Васильевич. - Будем килечку доедать. Да ты не волнуйся, я промыл ее тщательно.
О, бедный Макрович! Полночи он топил оставшуюся кильку в унитазе. Рыба все время всплывала, но Марик был терпелив и обезоружил- таки Абациева.
Мне, в недавнем солдату-заправщику, доверялось только горючее. В те тяжелые времена добыть его было не просто, тем более в незнакомом городе. Как-то раз я часа в четыре ночи расписался в собственном бессилии, и шеф преподнес мне наглядный урок. Он многозначительно удалился, а появился в сопровождении милиционера. Мы замерли – белорусская милиция и тогда, что называется, внушала.
- Расслабьтесь, ребята! – успокоил Николай Васильевич. – Иван Иваныч, прошу к столу.
- Почту за честь с такими людьми, - почтительно отвечал блюститель порядка.
Он ловко вытряхнул из карманов две пол-литры, откупорил одну, разлил, накатил стаканчик. Обладая природным тактом или же согласно Уставу, Иван Иваныч тут же отдал честь и откланялся.
Все представление заняло не более двух минут.
- Что скажешь, солдат? – вопрошал Алексеев.
- Спасибо за науку, - только и оставалось мне ответить.
В дальнейшем я просто закупался с большим запасом днем. И если ночью раздавался телефонный звонок, я с некоторой паузой поставлял заказ к столу.
Однажды в поисках спиртного я заблудился и нашел гостиницу лишь с помощью юной и доброй гомельчанки. Стремясь отблагодарить, я пригласил ее на наш ужин. Не успел я раскрыть рот, как Алексеев представился:
- Игорь Петрович, доктор технических наук. Проездом из Лондона.
Конечно, девушка растерялась, но для приличия решила узнать:
- А как там погода?
Смутить Алексеева было невозможно:
- Да все по Конану Дойлю – туманы, дожди…
Ужин стремительно подходил к концу. Оставалось главное – как при девушке выпить самое вкусное – салатный сок. Обычно он доставался в награду давшему в этот день лучшую партию. Друг друга мы не стеснялись и пили через край, а тут как быть? Замешательство прекратил Алексеев.
- По окончании симпозиума давали банкет. И англичане пили соус так! – тут Алексеев припал к краю салатницы и звучно затянул в себя содержимое. А нам оставалось лишь завистливо глотать слюну.
В общем, турнир в Гомеле не стал для Абациева хорошей подготовкой к чемпионату СССР. Поэтому за месяц до главного турнира года он пить прекратил, а мы с Королевым были освобождены от службы на тренировочный сбор – Абациев серьезно готовился к финалу.

В турнире он шел в плюсе, не поддаваясь искушениям. Но вмешался злой гений - латышский тренер Вигмана и Устинова. В при-чудливых узорах турнирной таблицы между традиционных единиц, нулей и половинок Швандер (в отличие от бесталанного Швондера) сумел разглядеть победный спурт своих учеников. Талантливый организатор нашел – таки подход к Абациеву. В итоге Николай Васильевич сорвался и выпил, как это умеет – по-гроссмейстерски, с размахом. Далее все пошло по заранее заготовленному сценарию. Абациев вкупе со своим закадычным другом Алексеевым в нужный момент были сняты с турнира, а латышский дуэт получил по две двойные халявные победы!
Понятно, тренеру нужен результат. Но метким выстрелом латышского стрелка кроме Абациева попутно был выбит из седла и лидировавший Ион Доска, сыгравший до этого с обоими нашими друзьями! Видно, и у латышей есть пословица – «лес рубят - щепки летят»...
По итогам турнира Абациев и Алексеев были дисквалифицированы на пару лет каждый.
Как верный Санчо Панса, я не мог оставить гроссмейстера в беде. Через пару месяцев в компании молодых шашечных идиотов я также был дисквалифицирован. Хорошо еще, что так отделались, а то могли огрести и несколько лет более строгого режима.
Но нет худа без добра – зато я впервые и навсегда выяснил наши отношения с Имасом, почитаемым в те времена за отца родного.
Он изо всех сил рвался на заседание федерации, чтобы смягчить наказа-ние нерадивому калужанину. И напрасно я отговаривал его – мол, мой нынешний шеф Абациев обещал, что дисквалифицируют условно, вопрос уже решен. Тогда я узнал - если уж Имас что задумал, то будет идти до конца.
В судный день он выступил с защитной речью, которая постепенно перешла в обличительную. Нет, не думайте, все в порядке, обличал он не меня, а весь состав президиума российской федерации. Суть его выступления сводилась к тому, что отлучить меня от игры значило загубить развитие шашек в Калуге - ведь только я мог дать приличный результат. И очевидно, что московские функционеры не понимают проблем глубинки, раз выносят такое неразумное решение.
Хотя я был молод и глуп, но по лицам членов президиума понял, что моя позиция стала значительно хуже. Имас закончил, и ненадолго повисла пауза.
Вытянулось и погрустнело лицо Павлова, неестественно напрягся Потапов, побагровел председатель Козлов. Бывший следователь, а ныне член союза писателей, Козлов первый и оправился от наглости провинциала и пошел в атаку. В результате меня не пустили в финал России и дисквалифицировали по-настоящему.
Вышли мы из российского клуба на Сивцев вражек переулок вместе с Имасом. Я был раздавлен приговором и проблеял:
- И что же мне теперь делать, Геннадий Иосифович?
- А что хочешь, - отвечал он. Вытри слюни и запомни – ты меня интересуешь только как спортсмен. Встретимся, когда кончится дисквалификация. Если тебя только в часть не сошлют...
Слава Богу, Абациева я интересовал не только как игрок, а и как помощник, и поэтому остался в спортроте.
Нет, в шашки я тоже играл – ведь в армейских турнирах по воле Абациева дисквалификация на меня не распространялась. Для поддержания формы старший тренер, кстати, один из сильнейших игроков по поддавкам, понуждал меня так же играть в первенствах Москвы по этому виду спорта. Такая практика – заставлять - была для него обычной. На моей памяти матч сборной ВС и клуба поддавочников.
Конечно, никто не горел желанием сражаться в выходной в поддавки, но Абациева уважили.
Армейцы(сам босс, Дыбман, Лещинский, Габриелян и др.) , несмотря на отсутствие практики, легко порвали противника.
Меня же босс решил обкатать в полуфинале Москвы.
Выиграл и я свой турнир, хотя и не без труда. Напротив сидели сплошь поддавочные теоретики. Я стабильно получал хуже, но также стабильно пересчитывал своих соперников.
В итоге я получил за первое место приз – сборник партий какого-то турнира, хотя, несомненно, предпочел бы что-то посъедобней.
Опять же, в Москве часто были блицы, и на них наша дисквалификация тоже не распространялась. Абациев, правда, выступал под другой фамилией – Мелехин. Я, естественно, под наследственной.
Мелехин-Абациев однажды предложил провести турнир дисквалифицированных – туда попали бы также Куклеев, Алексеев, Трусов, Цопа, а также ряд неплохих кмс. Но не срослось…
В начале 1980года Николай Васильевич под впечатлением от смерти друга Леонида Семерникова в одночасье бросил пить и курить. После этого, мозг шефа, получив дополнительный глоток сво-боды, начал выдавать и в быту идеи, одну оригинальнее другой, претворять которые в жизнь порой доводилось и мне.
Об одной из них я расскажу, поскольку срок давности позволяет.
В инструкции по проведению всеармейских соревнований и учебно- тренировочных сборов предусматривалось обеспече-ние спортсменов фармалогическими восстановительными средствами, витаминами и белково-глюкозными препаратами на весьма внушительную сумму, но при этом запрещалась выдача деньгами. На складе ЦСКА было то, что получали спортсмены всех видов спорта, но не интересовавшее Абациева:
- аскорбиновая кислота, гексавит, декамевит, ундевит, аэровит, оротат калия,панангин,сепарол, экстракт элеутерока, аерраплекс и т.п.
Абациев задумал расширить список, включив в него что-либо практически полезное для шашистов, к примеру, соки и шоколад. Но нужен был какой-либо документ, справка, подтверждающая, что витаминизированный шоколад и белковое печенье относятся к белково-глюкозным препаратам.
В лечебно-физкультурном диспансере ЦСКА /при нем был склад/ шоколада и печенья не было, да и быть не могло.
Нужно было выйти на фабрику по производству фармакологиче-ских восстановительных средств, витаминов и белково-глюкозных препаратов, приобрести их там по безналичному расчету, привезти их в ЦСКА, сдать на склад и лишь потом получить для шашистов, участников учебно–тренировочных сборов и соревнований. Вся эта цепочка была спланирована Абациевым, когда он поручал мне добыть справку.
Естественно, все содержалось им в глубокой тайне, дабы идею не украли шахматисты, обладавшие неизмеримо большими административными ресурсами.
Как-то утром я, не подозревавший дурного, предстал перед шефом на планерке и услышал:
- Мне нужна справка, заверенная печатью серьезной организации, что печенье, шоколад и соки относятся к белково-глюкозным восстановительным препаратам.
- ?????
- Не возражать! Справка должна быть у меня через две недели. И никакой почты! Только мне в руки!
Пару дней я обдумывал свое положение. Все-таки солдат второго года службы - это вам не салага, издеваться в роте никто бы не решился. А тут....
Но каждый шашист знает - чем тяжелее позиция, тем почетнее выйти из нее с честью. Азарт захватил меня, и вот я уже на приеме у самого директора Московского института питания профессора Изюмова!
Пожилой, вылитый Эйнштейн, только в очках, и такой же подвижный, как ртуть, профессор почему-то принял меня.
- Так что же вы, батенька, от меня хотите?
- Я инструктор по шашкам Центрального шахматно-шашечного клуба Вооруженных Сил СССР Иванов. Мне нужна от Вас справка, что печенье, шоколад и соки содержат глюкозу и белки.
- Зачем она Вам, голубчик?
- Меня полковник Трофимов послал.
- А я-то тут при чем?
- Как это при чем? У Вас же институт питания!
Загнанный в угол профессор применил испытанный прием бюрократа - сменил тему разговора.
- Ну, а как там ... э... Карпов поживает, звезда наша шахматная?
- Да неважно, профессор. И все бы ничего, но недостает ему белков и глюкозы. Любит, гад такой, шоколад соком запивать. А склад ЦСКА шахматистам и шашистам просто так не отпускает. Письмо уже готово, надо бы к нему справку. Дайте справку, профессор!
Но профессор был совсем не прост.
- Такие вопросы с кондачка не решаются. Надо посоветоваться с товарищами. Зайдите на недельке! – так и сыпал он фразами из популярного в то время фильма, выдавая истинного интеллигента.
И следующую недельку я часто сиживал на профессорском диване, общаясь с ним на различные темы. Видимо, не хватало профессору человека со стороны, да и дочка была на выданье, и в итоге мы подружились. Поэтому вскоре странного содержания справка была в руках Абациева!
А через месяц-другой армейские шашисты запивали водку порошковыми соками и закусывали портвейн витаминизированным печеньем и шоколадом!
В результате, довольный моей службой шеф не только подарил мне учебно-тренировочный сбор, но и предложил остаться на сверхсрочную службу. Но, благодарный за предложение, я все же решил ретироваться в Калугу.